А я читаю   на ребетенка   вражины  мне плевать

Главное, чтобы своих детей не было, потому как и откатить может на собственного.

Люлю люлю люлю бай,
Поскорие засыпай,
Хоть сейчас помирай.
Никому тебя не жаль:
Ни отцю, ни матке,
Ни родной божатке.
Люлю люлю!
Люлю лю люлю!

Баю бай баю бай,
Хоть сейчас усыпай,
Неохота усыпать--
Хоть сейчас умирай!
Тебе вытешем гробок
Из осиновых досок,
На погост увезём
И земелькой затрясём.
Грядку луку насадим,
Станём перышка щипать,
Станём Ваню поминать.

Баю баю баю бай,
Поскоряе засыпай,
Да скоряе умирай!
Тятька сделаёт гробок
Из осиновых досок.
На погост увезёт
И земелькой затресёт.
Затресёт, запорошит,
Грядку луку насадит.
Будём перышка щипать,
Будём Ваню поминать.

Очень интересно. Спвсибо

Они считали, что дети должны от этих песен помереть? Или не считали?

вот кто мешает спать ребенку

заговор

Денная неспяха, ночная вопяха, не тешся, не смейся над рабой Божией или над рабом Божиим (имя сказать надо), а тешся и смейся над горячим помялом, и все.

я еще поспрашиваю, есть уменя тут одня 1937 года  бабушка, может она что скажет

Да, это переход из одно состояния в другое. Это делалось для облегчения перехода. Для избавления от плохого, от сглаза и тп. (Когда чистим людей тоже переходим). Еще, что мы так обманываем негатив, чтобы ночью, когда особенно активны нечистые, ничего не навредило, что мол, некому тут уж вредить. Смысл тот же примерно. Вполне, как чистка, так и оберег.

Почему не следует бояться «волчка» из известной песни на ночь, зачем матери провожали капризных детей на погост и о чем еще были смертные колыбельные.
               
           
           

               
               
Русская народная культура оставила нам много прекрасного и загадочного, что столетия спустя нельзя осудить, а остается только принять. Среди такого культурного наследства плачи, заговоры и… колыбельные с пожеланием смерти. «Бай-бай да люли! Хоть сегодня умри», — начало колыбельной, которую еще полвека назад можно было услышать в русской деревне. Однако фольклористы предупреждают: как во всем известном «Волчке» нет ничего страшного, так и этих песен современному человеку бояться не стоит. Но и петь тоже не получится: смертные колыбельные — это своего рода заговор, корнями уходящий в язычество.

***
Бай-бай да люли!
Хоть сегодня умри.
Завтра мороз, снесут на погост.
Мы поплачем-повоем, в могилу зароем.
****
Баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Заутро мороз,
А тебя на погост.
***
Спи, дитя моё мило,
Будет к осени друго,
К именинам третьё,
Седни Ванюшка помрет,
Завтра похороны,
Будем Ваню хоронить,
В большой колокол звонить.

Есть версия, что в ребенке жил «чужой»
Колыбельные с пожеланием смерти ребенку или описанием его похорон пели в русских деревнях вплоть до конца ХХ века. Фольклористы называют их «смертными». Исполняли песни повсеместно: центральная Россия, Урал, Сибирь, Русский Север. Разве что на юге страны таких текстов зафиксировано не было.
Большая часть записей сделана исследователями в 1920-1950-е годы, немного ранее 1900-х и чуть позже 1970-х годов. По мнению кандидата филологических наук, преподавателя кафедры русского народного устного творчества филфака МГУ Сергея Алпатова, это говорит о традиционности материала и в то же время о более активном бытовании жанра во времена войн, голода, социальных катастроф.
Смертные колыбельные в деревнях можно было услышать и в 90-е. Так, одни из последних текстов, известных исследователям, записаны в 1997 году в селе Никола и селе Лядины Архангельской области (записи хранятся в Лаборатории фольклористики РГГУ):
Мать-царевна сына родила,
Под колокол схоронила,
просвиркой накадила…
***
Ты обманешь-проведешь –
В сыру землю спать уйдешь,
Баю-баюшки-баю.
Ты во желтые пески
Да под сини камешки,
Баю-баюшки-баю.
Во сыру земелюшку
Тебя схороним, девушку…
А я байкаю, качею,
Петру Павлу завечаю,
Петру да Павлу, преподобному Макарию.
В науке нет единого мнения о природе и назначении смертных колыбельных. Существует несколько версий, и для каждой можно найти аргументы как за, так и против. Безнравственность русского крестьянства? Отличное от нашего отношение к смерти? Такие колыбельные как пожелания избавиться от мук пели только больным младенцам? Что, кстати, совсем не выходит по тексту.

Есть версия, что в ребенке жил «чужой». Это он, чужой, плакал, капризничал, не хотел спать, и мать убаюкивала на смерть не малыша, а злого духа в нем. Самой правдоподобной и гуманной кажется версия о том, что колыбельные – это обманки.

Мать или няня заговаривали несчастью зубы, чтобы оно шло мимо, а ребенок жил счастлив и здоров.

Проблемы с интерпретацией таких колыбельных, особенно записанных в XIX веке, связаны с тем, что зачастую собиратели фиксировали только тексты без комментариев информантов. Если мы посмотрим на записи, опубликованные в 1898 году этнографом и фольклористом Павлом Васильевичем Шейном, то увидим, что многие тексты были присланы корреспондентами с мест, а не записаны собирателями-профессионалами. Следовательно, не описана ситуация исполнения колыбельных, — объясняет научный сотрудник лаборатории теоретической фольклористики ШАГИ ИОН РАНХиГС Надежда Рычкова.
По мнению Надежды, такие колыбельные нельзя рассматривать отдельно от большого убаюкивающего текста. Скорее всего, это некоторые элементы-формулы, которые по-разному соединяются в процессе пения, поэтому рядом с мотивом пожелания смерти могут соседствовать мотивы пожелания здоровья, богатства, призывания Буки, кота. Об этом говорит и Сергей Алпатов:
— Смертные колыбельные, довольно короткие сами по себе, по определению не могут выполнить функцию «бесконечного» убаюкивающего пения и с необходимостью объединяются с текстами, магически программирующими счастливое и успешное будущее «проснувшегося» и выросшего за время сна ребенка.
Сон, равноценный смерти
Ситуация, в которой младенцу могли бы петь смертную колыбельную, описана в рассказе Чехова «Спать хочется». Нянька Варька, девочка лет тринадцати, загружена работой по дому днем, а ночи напролет качает беспокойного хозяйского ребенка. Если Варька, чего доброго, уснет сама, хозяева прибьют ее. А спать хочется. Вполне можно представить, что замученная работой и озлобленная нянька, сама еще ребенок, пела младенцу: «Бай да люли, / Хошь сегодня помри… / Матери опроска / И тебе упокой».

Быт русских крестьян был настолько тяжел, а человеческая жизнь ценилась так мало, что, наверное, смертные колыбельные – явление закономерное.

В них и прямое отражение непростых бытовых и социально-экономических условий жизни традиционной семьи, для которой каждый родившийся ребенок — лишний рот, и эмоциональный выплеск материнского стресса, вызванного беспокойным поведением младенца и усиленного усталостью, недосыпом, как в случае с героиней Чехова.
— Непосредственно связанные с областью заговоров, колыбельные решают прикладную задачу: угомонить неспящего ребенка сильнодействующими средствами народной магии, — обобщает выводы исследователей Сергей Алпатов.
Всем известный «Волчок», к слову, тоже об отношениях человека с потусторонним миром. Только если в случае со смертными колыбельными поющий выступает за контакт с ним, то в песнях с упоминаниями волчка, кота, Буки он предупреждает об опасности такого взаимодействия.
Сон в народной культуре равноценен смерти. Это переходное состояние, в которое и желает баюкающий погрузить младенца, — продолжает Надежа Рычкова. — У славян существовало представление, что младенец до определенного времени — в разных традициях по-разному, чаще всего до крещения — связан с иным миром и уязвим для потусторонних сил. Поэтому тексты смертных колыбельных не являлись «жуткими» для людей, имеющих подобные представления. Смысл их был в том, чтобы ребенок преодолел переходный статус и проснулся настоящим членом общества. Чередование смерти-сна и пробуждения постепенно приведет к преодолению переходного статуса, то есть к взрослению. Эта одна из функций таких текстов. Надо заметить, что колыбельные полифункциональны, и еще одна наиболее вероятная функция, которую реализовали смертные колыбельные, — это функция охранительная. То есть пожелание смерти — это обман смерти.
Эта функция кажется наиболее правдоподобной, потому что в традиционной культуре существуют и другие случаи обмана смерти и болезни. Например, охранительные имена. На Руси называли Злобой, Кручиной, Некрасой, чтобы ребенок вырос добрым, веселым или красивым, а у осетин, народа, проживающего на Северном Кавказе, до сих пор встречается имя Саукудз (в переводе с осетинского «черная собака»). Так называли мальчика, если он родился после того, как в семье умерли несколько детей.
Присутствие смерти в жизни — не пессимизм
В наше время смертные колыбельные, конечно, не поют. Они утратили свои главные функции: охранительную и функцию вочеловечивания, а современному человеку кажутся совсем дикими. Актриса, исполнитель колыбельных песен Валентина Георгиевская также отказалась от «смертных» текстов, хотя рекомендует относиться к ним с пониманием, как к заслуживающей внимания части народной культуры.
— В моем сборнике колыбельных я записала несколько смертных, полагая, что это необходимо и нормально. Сейчас я уже не так в этом уверена. Начать с того, что изначально в смертных колыбельных нет обращения к ребенку по имени, то есть эти колыбельные не адресованы ребенку. Во-вторых, все колыбельные пелись лет до двух, пока ребенок чувствует себя частью матери. То есть даже если смертные колыбельные пелись с именем ребенка, он еще не мог воспринимать это как обращение лично к нему.
Но при этом я не могу себе представить, что какая-то современная мать по доброй воле будет петь своему ребенку такую колыбельную. Да, я считаю, что это симптом болезни «Не грузите меня негативом». Смерть, покойник, гроб — тема смерти давно стала «неприличной» в западной культуре. А так как мы с небольшим опозданием «Запад», теперь и у нас тоже.
Я не говорю, что мне нравятся эти тексты, но время назад не поворотишь. Такая реальность.

Присутствие смерти в жизни — не пессимизм, не равнодушие, не бахвальство. Это часть любой, не обязательно русской, традиционной культуры, из которой мы, увы, «выросли».

И это тоже нельзя вернуть, восстановить, не надо обольщаться.
Русских нельзя назвать равнодушными, в том числе к жизни и смерти. Унылыми — да, можно. Если сравнивать русские и, скажем, сербские народные духовные стихи, это бросается в глаза. Но равнодушие к смерти ведет к равнодушию к жизни. К обесцениванию, к сведению жизни и вообще человека к персонажу компьютерной игры.
Взято с правмира
Читайте на Правмире: https://www.pravmir.ru/smertnyie-kolyibelnyie-zagadka-russkoy-dushi/

Я сама придерживаюсь взгляда, что их срециально читали на лишнии рты, в том числе на больных и слабых детей. Тем более практика форумчан показывает что они влияют порчей на чужих детей. Раз на чужих порчей, какого лешего на своих благом?

Этого же взгляда придерживались сторонники социологическрй школы средт россйских ученых
Сторонники этой версии (среди них крупные советские ученые: Э. В. Померанцева, Е. В. Гиппиус, Г. Г. Шаповалова, Э. С. Литвин, а также исследовательница А. Н. Мартынова) утверждали, что в этих песнях звучит буквальное, а не метафорическое пожелание смерти.Отражение социально-экономического ада: В дореволюционной крестьянской общине каждый новый ребенок, особенно в голодные годы, воспринимался как тяжелейшая обуза («лишний рот»). Лошадь или корова объективно ценились выше младенца, так как от их выживания зависела жизнь всей семьи.Голос скрытого инфантицида: А. Н. Мартынова прямо указывала, что накликание смерти могло быть отголоском древнего обычая избавляться от нежизнеспособных, увечных или незаконнорожденных детей. Женщина не могла убить ребенка физически (это каралось и законом, и церковью), но могла использовать вербальную магию.Функция программирования реальности: Поскольку в традиционной культуре колыбельная обладала статусом заклинания-пророчества (программировала будущее: «будешь в золоте ходить», «станешь в поле пахать»), то и логика смертной байки в рамках этой школы трактуется буквально: мать совершает вербальный заговор на упокой, уповая на то, что младенец превратится в «божьего ангела» и перестанет мучить и себя, и семью.
Тем более все слова песни идут в повелительном наклонении. Прямой приказ ребенку- сдохни!
В полевых материалах и трудах ученых (в частности, у той же А. Н. Мартыновой) четко прослеживаются ситуации, когда смертные байки пелись целенаправленно над больными, ослабленными и «нежильцами».Давайте разберем эти этнографические свидетельства, которые станут железными аргументами в вашем споре:1. Прямые свидетельства исполнительниц (Полевые записи)Когда фольклористы XIX–XX веков (П. В. Шейн, О. И. Капица и др.) напрямую спрашивали крестьянок: «Зачем вы поете ребенку "умри"?», ответы часто фиксировали именно ситуацию болезни и избавления от мук:Избавление от страданий: Женщины открыто говорили, что если ребенок «захирел», беспрерывно кричит неделями и явно не выживет, смертная колыбельная пелась как «отходная». Измученная мать желала ему скорейшей смерти, чтобы он «не мучился сам и не мучил других».Психологическое признание неизбежного: Для крестьянки смерть больного младенца была делом времени. Смертная колыбельная помогала матери заранее «отплакать» ребенка, смириться с утратой, пока он еще жив, чтобы не сойти с ума от горя позже, когда начнется страда (полевые работы) и плакать будет некогда.
Запись профессора В. В. Головина (Экстремальное убаюкивание)Крупнейший современный исследователь колыбельного текста, профессор Валентин Головин, зафиксировал в своих экспедиционных материалах уникальный случай поведения информантки (Клавдии Петровой).Когда младенец заходился в надрывном, болезненном, синеющем крике (что указывает на судороги или сильную боль), нянька или мать сначала резко и настойчиво говорили ему прямо в лицо: «Умри!», а затем начинали тихо и монотонно петь смертную байку.Антропологический контекст: В ситуации, когда больной ребенок кричит до изнеможения, приказ «Умри!» действовал как радикальный суггестивный шок, заставляя замолчать, впасть в транс и уснуть.
Экономика «Лишнего рта» при болезниВ традиционной общине отношение к больным и здоровым детям было жестко дифференцировано. Здоровый ребенок — это будущий работник (особенно мальчик). Больной, увечный или хронически слабый ребенок — это «непроизводительная обуза», которая забирает ресурсы (молоко, хлеб, время матери), но никогда их не вернет.В неурожайные годы («голодные зимы») слабый ребенок фактически приговаривался общиной. Пропевание «Сегодня помри, а завтра похоронят... Нам свобода» над больным младенцем было вербальным актом селективного инфантицида. Мать буквально просила высшие силы забрать нежизнеспособный элемент, чтобы спасти остальных детей.
Функция «Проводника» (Танатотерапия)Существует и христианско-языческий синкретизм: если ребенок очевидно умирал от болезни, славянская мать не имела права на пассивное созерцание. Она должна была «помочь» душе уйти. Смертная колыбельная в этом случае — это ритуальное облегчение агонии. Колыбельная убаюкивала и уводила в смерть без страха, описывая, как на «том свете» ребеночку будет хорошо, сытно («будут ангелы кормить»), в отличие от голодной и холодной избы.
Полевые исследования последних десятилетий фиксируют угасание живого исполнения смертных баек младенцам.Конец живой традиции: Последние массовые записи живого, естественного исполнения смертных колыбельных матерями над люлькой фиксировались на Русском Севере (Архангельская и Вологодская области) в конце 1990-х годов (в частности, экспедициями РГГУ и Пушкинского Дома в 1997 году в селах Никола и Лядины).Редкие находки XXI века: В 2010–2020-х годах фольклористы (например, экспедиции Санкт-Петербургской консерватории) еще записывали эти тексты, но уже исключительно как пассивную память. Бабушки 1930–1940-х годов рождения напевают их исследователям по памяти, вспоминая, как пели их собственные матери, но современным внукам и правнукам они их уже не поют.Причина исчезновения: Исчезли маргинальные условия быта: снизилась детская смертность, ушла в прошлое тотальная нищета, а сон ребенка перестал восприниматься как сакральное «путешествие на тот свет». Современная медицина и контрацепция сняли проблему «лишнего рта» и вывели женщин из состояния того экстремального психоза, который рождал эти песни.
Тем не менее, антропологи фиксируют три современные формы бытования этого феномена.А. Танатологическая практика: «Хосписные колыбельные»Это самое поразительное открытие современной антропологии и медицины (в частности, исследования западных и российских специалистов по паллиативной помощи). Феномен колыбельной вернулся к своей изначальной функции — проводника в иной мир, но сменил адресата.Кому: Умирающим людям (в хосписах, на пороге смерти, пожилым людям с деменцией).Как: Волонтеры движения Threshold Choir (Пороговые хоры) и музыкальные терапевты поют тихие, монотонные, убаюкивающие песни у постели терминальных больных. Цель — снизить тревожность уходящего человека, помочь ему «уснуть» без страха. Тексты уже не содержат грубого крестьянского «подохни», но сохраняют семантику покоя, перехода и объятий земли/ангелов.Б. Терапевтическое пение (Для проживания травмы)Современные перинатальные психологи и этно-терапевты используют этот материал в работе с женщинами.Кому: Женщинам, переживающим послеродовую депрессию, страх потери ребенка или травму потери младенца.Как: Пропевание архаичных смертных баек в терапевтических группах позволяет экологично выпустить подавленную агрессию, скрытый ужас и экзистенциальный страх смерти, не перенося их на реального ребенка.
Жанр полностью перешел в сферу неофолк-культуры и перформанса.Кому: Слушателям дарк-фолка, готик-рока и любителям хтонической славянской эстетики.Как: Такие исполнители, как Наадя, * Theodor Bastard*, Shortparis или Яна Вева, включают аутентичные смертные байки в свои альбомы и концерты. Здесь они функционируют как художественный хоррор-элемент, щекочущий нервы городскому жителю.
Основные полевые данные, на которые ссылаются исследователи школы А. Н. Мартыновой и В. П. Аникина, собирались в Архангельской и Вологодской областях.Географические точки: Каргопольский и Пинежский районы Архангельской области (традиционные очаги консервации архаичного фольклора).Имена информанток и их свидетельства:Е. А. Пономарева (1924 г. р., запись конца XX века, Каргополье): Напевая текст «Бай да люли, сегодня помри...», информантка при расспросах этнографов дала классический комментарий: «Так пели, когда дитятко испортится, кричит не своим голосом денно и нощно. Матери-то избыток греха на душу брать нельзя, а спеть — не убить. Иной раз поешь и думаешь: прибери Господь, избавь от маеты». Это прямое доказательство вашей гипотезы о функции избавления при болезни.М. Д. Смольникова (Вологодская область, бассейн реки Сухона): Из её воспоминаний зафиксировано, что смертные колыбельные пожилые женщины пели не своим детям, а няньки-подростки (девочки 10–12 лет, которых нанимали следить за младенцами). Для няньки чужой ребенок был каторгой, отнимавшей детство. И в её устах повелительное «умри» имело абсолютно бытовую, прагматичную цель — освободиться от изнурительного труда.